Золотой цветок – одолень - Владилен Иванович Машковцев

– Но тогда не состоялось бы наше соединение с Москвой, – возражал Меркульев. – Мы захватили бы Астрахань. А в подземелье не нашли бы Смеющева! Они его, скорее всего, запытали и бросили в прорубь. Или сожгли! Нам придется стерпеть урон. Да и ты немного отвел душу, убив дьяка Тулупова.

Но Хорунжий так и не согласился с Меркульевым. Почти не разговаривал с ним. Атамана это и обижало, и смущало. В какой-то мере он чувствовал себя виноватым. Не углядели за есаулом, проворонили. Зато какое дело свершили! Сегодня дьяк Федор Лихачев – голова посольского приказа – вручил Меркульеву царскую грамоту на владение казаками Яиком-рекой, землей, лесами и угодьями. Грамота с дарованием воли и жизни без податей.

– Вот здесь князь Пожарский тебе золотой шелом пожаловал! – польстил Меркульев, зная, что Хорунжий любит, когда его шелом позолоченный называют золотым!

– Саблю княжескую не подарил, – вздохнул Хорунжий.

– А помнишь, как монастырь трясли казаки? Келарю Палицыну бороду рвали, избили старика… Не казаки били келаря, а монахи!

Хорунжий все помнил. Да, за победу над поляками многих одарили. А келаря Палицына жесточайше исколотили, чуть не убили, ибо монастырскую казну он обещать не имел права. Да и пустой была казна! Ни одного ефимка! Ни одного рубля! Казаки рассвирепели, грозились сжечь святую обитель. Монахи вынесли иконы с дорогими окладами:

– Берите, боле у нас ничего нет!

– Неуж станем обдирать иконы, братцы? Кощунственно сие и позорно! Накажет нас бог! – крикнул тогда Меркульев.

И отступили казаки, усовестились. Да и после захвата обозов гетмана Хоткевича все они были богатыми. Ушло казацкое войско от святыни, а монахи долго еще клевали и проклинали келаря Палицына.

– Пошто монастырь поставил под удар?

– Болтун старый!

– Грешник блудливый!

– В часовню его холодную, на хлеб и квас!

– Бог помилует, а мы не простим!

И закатилась звезда келаря Авраамия Палицына.

– Любопытно, где сейчас старикашка? – спросил Меркульев.

– Помер, поди, – так же холодно и неохотно ответил Хорунжий.

Примирили Меркульева и Хорунжего опасные обстоятельства: донос писаря Матвея Москвина в иконке, с которой прибежали Ермошка и Бориска.

– Неможно поверить, что Матвей – царский дозорщик! – сокрушался Хорунжий. – Что же делать?

Совет держали долго, сообща. Не было токмо Охрима. В Москве толмач с казаками не якшался. Его почти не видели. На думе кузнец Кузьма предлагал:

– Донос спалить, а иконку подкинуть отцу Лаврентию. Он ее передаст пустой, без весточки. А мы вернемся к лету и казним писаря.

– Нет, – возражал Меркульев. Мы не знаем, что означает передача порожней иконки. Возможно, и сие у них условный знак. С каким-то смыслом!

В конце концов порешили: иконку утопить в проруби или переплавить. А на Яик срочно послать порознь двух-трех вестников к Богудаю Телегину и полковнику Скоблову, чтобы они расправились с писарем как можно быстрее. Меркульев боялся, что Матвей Москвин сбежит…

Одним вестником стал кузнец Кузьма. Он оставил Бориску в Москве, а сам ушел тайно с купцами на Казань.

– Доберусь до реки Белой… А там один конный переход – и я буду у Магнит-горы. К тому времени тронется лед. Сяду я на лодочку и поплыву с последними льдинами до Яицкого городка!

– Кто-нибудь ходил энтим путем?

– Нет, никто не ходил.

– Как проскочишь через башкир? – спросил Хорунжий.

– Ты бы не проскочил. А я с ними не воюю, – усмехнулся кузнец, напоминая Хорунжему о стычке у кричной ямы Магнит-горы.

– На погибель идешь, – вздохнул Меркульев.

Вторым вестником согласился быть Соломон. Правда, он ничего почти не знал. Шинкарь пообещал проскользнуть на Яик морем из Астрахани сразу после ледохода.

– Скажешь Телегину всего два слова: писарь – дозорщик! – шептал атаман, оглядываясь.

– Всего два слова? И за эти два слова ты, Меркульев, отдал мне полпригоршни самоцветов?

– Да, Соломон.

– Но я узе могу сказать четыре слова! И тогда я покучу горсть смарагдов. А если я произнесу восемь слов?

– Если ты произнесешь хоть одно лишнее слово, ты умрешь! – охладил шинкаря Меркульев.

– Хорошо, атаман. Я все исполню. Но вот эти два самоцвета я не приму. Возьми их обратно. Дай мне другие.

– Почему?

– Эти камни ты, атаман, уже отдавал однажды при мне в Астрахани дьяку Тулупову. За разграбленные амбары.

Меркульев смутился на мгновение, затем простодушно улыбнулся:

– Тебе показалось, Соломон! Просто, наверно, не понравились камни? Я дам другие. Не горюй!

В тот же день шинкарь закупил товары и вышел обозом к Астрахани. Атаман выделил ему в помощь семь казаков.

– Они охранять будут тебя и твои тряпки.

«Не верит! – догадался шинкарь. – Но казаки мне сгодятся. Дармовые работники, бесплатная стража!»

Третьим вестником стал неожиданно Сенька, казначей, писец и библиотекарь князя Голицына. Ему надо было бежать из Москвы по двум причинам. Во-первых, выпоротая кормилица-нянька назвала его имя. Призналась старуха, кто выпрыгнул у Милославских в окно. Во-вторых, на левом мизинце у Сеньки была белая полоска от ранки давнишней. И дьяк сыскного приказа Артамонов уже приходил в хоромы князя Голицына. Затягивалась петля на шее Сеньки. Он даже начал жалеть, что ограбил Шереметьева. Но деду Охриму так нужны были деньги для закупки оружия. Полки Тараса Трясилы и Остапа Сороки готовились к походу на ляхов.

Сенька не сбежал тайком, а отпросился у князя, взял вольную. Мол, попался с Маняшей Милославской, хочу уехать. Любовные похождения Сеньки понравились Голицыну. Он долго выспрашивал подробности.

– Я только поцеловать ее успел, Маняща чиста и невинна! – юлил Сенька.

Князь ему не верил, хихикал мерзко. Рад был позору Милославских. Сеньку он одарил богато, письмо написал и отпустил на все четыре стороны. Голицын был убежден, что в библиотеке у него останется Охрим.

Так Сенька стал тайным посыльным Меркульева. Атаман ему наказывал:

– Никто не должен знать, куда ты едешь. Доберись до Астрахани и затаись до Егория голодного (23 апреля (6 мая)). Опосля с первым купцом иди на Яик морем. Плохо будет, ежли писарь улизнет от нас. Хучь умри, Сенька, а исполни поручь. Понимаешь, гром и молния в простоквашу! Докажи, что ты – казак! А Шереметьева ты грабил зазря. Я бы тебе так дал пять тыщ. Дьяк Артамонов схватит тебя, беги сегодня же, Сенька.

– Прощай, атаман!

– С богом! Казаки живут отчаянно!

Ермошка предложил Меркульеву послать с весточкой на Яик знахаркину ворону.

– Она у меня в клетке сидит. Как вырвалась Кума от собак в Астрахани, так и сидит. Я ее не выпущаю!

– Не долетит. Далеко до Яика, – засомневался атаман.

– Испыток – не убыток!

В тот же день к ноге вороны привязали писульку: «Писарь – дозорщик. Казните!..» Хорунжий вывез птицу в мешке за город и выпустил.

– Лети домой, Кума! Лети и кричи: «Писарь – дозорщик! Смерть дозорщику!»

Глупая ворона едва не погубила казацкое посольство. Она и не глянула даже в сторону востока. Птица прилетела в Москву, целую неделю она порхала с церкви на церковь и каркала:

– Царь – дурак! Бросай его за борт! Кровь за кровь! Орда сгорела! Писарь – дозорщик! Шинкарь – шкуродер!

Государю доложили о нехорошей птице. И как-то он вышел из палат под солнце.

– Царь –